Общее·количество·просмотров·страницы

воскресенье, 10 ноября 2013 г.

«Серце у нього було прекрасне»

  
  Професор умів і любив возитися зі студентами, які по-справжньому захоплювалися «слов’янщиною», цікавився їх роботами, постачав книги з особистої бібліотеки, радив, які праці вивчати в університетській бібліотеці, подарованої ним, запалював своєю працездатністю. Один із його студентів, П.Д. Шестаков, який вчився на початку 40-х рр., згодом згадував: «В высшей степени трудолюбивый и любящий свою науку, профессор славянских наречий О. М. Бодянский знакомил нас с наречиями польским, чешским, сербским, болгарским, лужицким и др., задавал нам переводы, особенно с польского на русский, заставлял делать филологические разборы письменно…
   Противник и ненависник немцев, О.М.Бодянский не любил вторжения в русскую речь иностранных слов и сам старался их избегать. Благодаря его любви к славянам и их речи, мы довольно хорошо ознакомились с главнейшими славянскими наречиями. Нелюбовь О.М.Бодянского к иностранным словам подметил даже наш старый, видевший многие поколения студентов…швейцар Михайло. Он, бывало, показывая на большие калоши и неказистый шарф О.М.Бодянского, говорил: „вот мокроступы, а это вот хомут Осипа Максимовича”. Так, по словам Михайлы, говорил сам Бодянский: „Где мои мокроступы? Подай-ко, брат Михайло, мой хомут”. Не красив и не изящен был О.М.Бодянский и упрям как малоросс, но он был благородного характера и сердце у него было прекрасное» (Виділено мною — В.М.).
Сумлінний і відповідальний Осип Максимович працював, особливо в перші місяці, не покладаючи рук, відмовляючи собі навіть у відпочинку і виходячи з дому тільки в університет. Він щиро намагався виправдати довір’я начальства й відпрацювати гроші, що були витрачені на його закордонне відрядження. Батькам писав у лютому 1843 року, тобто через чотири місяці після повернення й зайняття кафедри: «Теперь же я преподаю студентам чешский язык, историю чешского народа и его словесности; молодежь охотится. Здоровье мое, слава Богу, хорошо; должностью занимаюсь почти целый день, оттого нигде не бываю. Начало всегда бывает трудно, вот и требует терпения и отчетливости. Начальство пока очень расположено ко мне; нужно поддержать такое внимание трудами и действиями.  Даст Бог, покажу, что я достоин всего сделанного им для меня». Через місяць — у березні — заклопотаний син повідомляв: «Работы по-прежнему бездна».
Один із відомих учнів Осипа Бодянського, вихідець з України Олександр Кочубинський залишив яскраві спогади про вчителя, що заслуговують на повне цитування:
«Кто из студентов верховного нашего университета, московского... не сохранил в своей памяти любезное воспоминание о профессоре Бодянском — проще об «Осипе Максимóвиче», как он обыкновенно титуловался в сношениях товарищей между собой при соблюдении его собственного малорусского произношения его имени…
В понедельник, среду и субботу, с ударом двенадцати часов подъезжал к крыльцу Нового университета извозчик, но не «ванька», и из дрожек, не без больших усилий, выкарабкивался грузный небольшой человек, а если дело было зимой, то с целой серией шуб и «епанчей» вокруг туловища и подпоясанный поверх всего простым ямским кушаком, с красными и зелеными полосками. Проходило несколько минут, пока старик-швейцар распоясывал и освобождал прибывшего от его тяжелых пелен, в которых он был словно младенец в колыбели. Это был Бодянский, прибывший на свои двухчасовые, без перерыва, славянские лекции то славянских наречий, то сравнительной грамматики их, то славянских древностей, шедшие в течение четверти века почти без перемены в одном и том же порядке: от языка к истории, и также в течение четверти века — обязательно для целого состава студентов словесного факультета, за исключением еще недозрелых — первого курса. Освобожденный от своих многочисленных покровов (обязательное ношение которых для студентов, конечно,  было непонятно и скорее всего рассматривалось как одно из профессорских чудачеств южанина, попавшего на север), Бодянский изредка заходил в профессорскую, а чаще всего прямо сворачивал из прихожей направо — кругом в коридор, сначала широкий, потом узкий, полутемный, с асфальтовыми полами, ведший его в его святилище славянское — «Славянскую малую» (аудиторію. — В. М.). Медленное, неповоротливое неправильное движение большого , широкого туловища на крупных ногах с особенными ступнями в виде колодок, с значительными покачиваниями налево и направо, громко раздавалось по асфальтовому полу, студенты заботливо сторонились…
Но вот профессор на кафедре, с некоторым усилием взобравшись на нее. Из-за высокой кафедры перед слушателями немногочисленными выдвинулась огромная голова на небольшой шее, заботливо повязанная черным шелковым платком больших размеров или широкой атласной полосой, с негустой растительностью на голове, по середине, с зачесанными на висках волосами вперед гребнем, с большими, но расходящимися, добрыми глазами, причем один был поврежден, с широким большим хохлацким носом, бритое лицо, но с щетинистыми, топырящимися в разные стороны большими усами. Перед слушателями был настоящий запорожский казак на кафедре» 
Володимир Мельниченко  «Українська душа Москви»

Комментариев нет:

Отправить комментарий